ГУМАНИТАРНЫЙ ЗАПАС
Философия • Культура • Политика • Религия • Искусство
|
АНОНСЫ |
|
НАУЧНЫЕ ПУБЛИКАЦИИ |
АЛВИН ТОФФЛЕР
ФУТУРОШОК
Глава 1.
Восьмисотый жизненный срок
Пройдут три десятилетия, оставшиеся до XXI века, и миллионы обычных, психически нормальных людей внезапно столкнутся с будущим. Граждане самых богатых и технически развитых стран обнаружат, что все труднее идти в ногу с непрерывной потребностью пере-мен, которая характеризует наше время. Для них будущее наступит слишком быстро.
Эта книга рассказывает о переменах и о том, как к ним приспособиться. О тех, кто, вероятно, получает от перемен выгоду, кто легко идет своим путем, и о том большом коли-честве людей, которые сопротивляются переменам или ищут способ избежать их. О нашей способности адаптироваться. О будущем и о потрясении, которое оно влечет за собой.
Последние 300 лет западное общество находится под огненным шквалом перемен. Этот шквал не только не стихает, но все больше набирает силу. Перемены охватывают вы-сокоразвитые индустриальные страны с неуклонно растущей скоростью. Их влияние на жизнь этих государств не имеет аналогов в истории человечества. Как следствие, в мире расплодились всевозможные виды любопытной социальной флоры - от психоделических церквей и "свободных университетов" до научных станций в Арктике и клубов обмена же-нами в Калифорнии.
Возникли дополнительные типажи: двенадцатилетние дети с недетским характером, пятидесятилетние взрослые, походящие на двенадцатилетних детей. Богатые люди, разыг-рывающие бедность, и программисты, зависящие от ЛСД. Анархисты, несмотря на свои грязные грубые рубашки, являются неистовыми конформистами, а конформисты, несмотря на крахмальные воротники, - отъявленными анархистами. Женатые священники, минист-ры-атеисты, еврейские дзен-будцисты. У нас есть поп, и art cinetique, Плэйбой клубы, а так же кинотеатры для гомосексуалистов, амфетамины и транквилизаторы, гнев, изобилие, заб-вение. В основном, забвение.
Можно ли объяснить такую странную обстановку, не прибегая к жаргону психоана-литиков или мрачным клише экзистенциализма? В нашей среде явно пробивается новое, не-знакомое общество. Сможем ли мы понять его и придать его развитию какую-либо форму? Придем ли к соглашению с ним?
Стоит посмотреть свежим взглядом на стремительный темп перемен, который иногда превращает реальность в дикий водоворот событий, как окажется, что многие поразитель-ные и непостижимые вещи стали уже вполне обыденными. Ускорение темпа перемен - это не просто борьба индустрий или государств. Это конкретная сила, которая глубоко вошла в нашу личную жизнь, заставила нас играть новые роли и поставила перед лицом новой опас-ной психологической болезни. Ее можно назвать "футурошок". Чтобы объяснить то многое, что не поддается рациональному анализу, необходимо исследовать ее первопричины и сим-птомы.
Неподготовленный гость
В популярных словарях уже начал проскальзывать аналогичный термин - "культурный шок". Культурный шок - это результат погружения в незнакомую культуру неподготовленного посетителя. Добровольцы Корпуса Мира страдали от него в Борнео и Бразилии. Марко Поло, возможно, - в Катау. Путешественник, который внезапно оказыва-ется в месте, где "да" - это "нет", где фиксированная цена меняется на глазах, долгое ожи-дание у дверей не является поводом к оскорблению, а смех может означать гнев, оказывает-ся в ситуации культурного шока. Культурный шок возникает тогда, когда знакомые психо-логические факторы, помогающие человеку функционировать в обществе, исчезают, и на их месте появляются неизвестные и непонятные.
Этот феномен в большой степени объясняет замешательство, беспокойство и поте-рянность, которые досаждают американцам при общении с другими людьми, он ведет к раз-рушению связей, неправильному истолкованию реальности, неспособности адаптироваться. Все же культурный шок сравнительно легче более серьезной болезни - шока будущего, ко-торая представляет собой ошеломляющую растерянность, вызванную преждевременным на-ступлением будущего. Вполне возможно - это самая важная болезнь завтрашнего дня.
Термина "шок будущего" не найти ни в медицинских энциклопедиях, ни в справочниках психологических отклонений. Тем не менее, пока не будут сделаны разумные шаги в борьбе с этой болезнью, среди миллионов людей будет усиливаться чувство потерянности и прогрессировать неспособность рационально воспринимать окружающую обстановку. Мы должны осмыслить эту болезнь и научиться её лечить, иначе очевидные для современной жизни недомогания, массовые неврозы, облучение, безгранично распространившееся наси-лие окажутся лишь преддверием того, что нас ждет впереди.
Футурошок - временной феномен, продукт стремительного темпа перемен в обще-стве. Он возникает из-за наложения новой культуры на старую. Это - культурный шок в нашем собственном обществе, но с худшими последствиями, чем при столкновениях с ины-ми культурами. Большинство членов Корпуса мира и почти все путешественники утешают себя мыслью, что они вернутся к покинутой культуре. Жертвы будущего лишены такого утешения.
Вырвите внезапно человека из его среды и поместите его в другую, резко отличную от привычной ему, с другим набором факторов реагирования: иной концепцией времени, места, работы, любви, религии, секса и прочего. А затем отнимите всякую надежду вернуть-ся к знакомому социальному ландшафту. Человек будет подвержен вдвойне суровому по-трясению. Более того, если эта культура хронически пребывает в состоянии хаоса, или, что еще хуже, ее ценности непрерывно меняются, чувство потерянности еще усилится. Несколь-ко намеков на более разумное поведение под давлением совершенно новых обстоятельств - и эта жертва будет представлять опасность для себя и для других.
Теперь представьте не одного человека, а целое общество, целое поколение, включая самых слабых, наименее образованных и разумных его представителей, которые внезапно оказались в новом мире. Результат - всеобщая дезориентация и боязнь будущего в огром-ных масштабах.
Сегодня человек столкнулся именно с такой перспективой. Перемены лавиной обру-шились на наши головы, и большинство людей до нелепости не готовы к ним.
Разрыв с прошлым
Я не думаю, что все это сильно преувеличено. Разговоры о том, что мы переживаем сегодня вторую индустриальную революцию, стали привычными. Расхожие фразы о скоро-сти и масштабе перемен уже давно не вызывают у нас никаких эмоций. Эти фразы стали ба-нальными и нелепыми. Потому что, по всей вероятности, происходящие сегодня события шире, глубже и важнее, чем индустриальная революция. Начинает распространяться дос-тойное уважения мнение о том, что настоящий момент представляет собой не более и не ме-нее, чем второй великий раскол в человеческой истории, сравнимый по значимости только с первым расчленением исторической целостности - переходом от варварства к цивилиза-ции.
Эта идея неожиданно стала все чаще возникать в работах ученых и технологов. Сэр Джордж Томпсон, английский физик, лауреат Нобелевской премии, в книге "Предвидение будущего" предполагает, что наиболее точный аналог сегодняшнего дня - не индустриаль-ная революция, а "возникновение сельского хозяйства в неолите" [1]. Джон Диболд, амери-канский эксперт по автоматизации, предупреждает, что "результаты технологической рево-люции, во времена которой мы живем, будут намного глубже, чем любые социальные изме-нения, с которыми мы сталкивались раньше" [2]. Сэр Леон Багрит, британский производи-тель компьютеров, настаивает, что автоматизация сама по себе "величайшая перемена во всей истории человечества" [3].
Люди, связанные с наукой и технологиями, не одиноки в своих взглядах. Сэр Герберт Рид, философ в области искусства, говорит, что мы переживаем "настолько основательную революцию, что нам необходимо исследовать многие прошедшие века, чтобы найти парал-лели [4]. Возможно, такого сравнения заслуживает только переход от раннего каменного ве-ка к позднему..." А Курт В. Марек, более известный как К. В. Керам, автор книги "Боги, гробницы, ученые", замечает, что "в двадцатом веке нами заканчивается эпоха, длившаяся 5 тысячелетий... Мы находимся не в Риме времен христианизации Запада, как полагал Шпенг-лер, а в подобной ситуации 3000 лет спустя после рождества Христова. Мы смотрим глазами доисторического человека, и перед нами открывается абсолютно новый мир" [5].
Кеннет Болдинг, выдающийся экономист и общественный мыслитель, высказал одно из наиболее поразительных заявлений на эту тему. Он считал, что настоящее представляет собой поворотный момент в человеческой истории.
В оправдание своей точки зрения, Болдинг заметил: "Что касается статистики, свя-занной с человеческим родом - событие, разделившее человеческую историю на две рав-ные части, произошло на памяти живущих". В сущности, наш век олицетворяет собой Вели-кую Межу, которая проходит по центру человеческой истории. Таким образом, он утвер-ждает: "Нынешний .мир отличается от того, в котором родился я, так же, как тот отличался от мира Юлия Цезаря. Я родился в середине человеческой истории, грубо говоря, день в день. После моего рождения произошло столько же, сколько и до него" [6].
Это сенсационное утверждение можно проиллюстрировать многими примерами. На-пример, было замечено, что если послед-ние пятьдесят тысяч лет человеческого существо-вания разделить на срок человеческой жизни, продол- жительностью приблизительно ше-стьдесят два года, то всего было около восьмисот таких сроков. А из них шестьсот пятьдесят человек провел в пещерах.
Только во время последних семидесяти сроков, благодаря письменности, стало воз-можным эффективное общение поколений. За последние шесть - большинство людей уви-дело печатное слово. За четыре - человек научился более-менее точно измерять время. За два последних - появился тот, кто использовал электрический мотор. И потрясающее коли-чество материальных благ, которыми мы пользуемся сегодня, были созданы за последний, восьмисотый, срок жизни.
Этот последний срок обозначает резкий разрыв со всем прошлым опытом человека, потому что в течение него изменилось человеческое отношение к ресурсам. Это наиболее очевидно в сфере экономического развития. Всего за один срок человеческой жизни сель-ское хозяйство, основа цивилизации, в ряде стран утратило свое доминирующее положение. Сегодня в двенадцати развитых странах сельским хозяйством занимается менее 15% эконо-мически активного населения. В Соединенных Штатах эта цифра составляет 6%, и к тому же стремительно сокращается, хотя фермеры кормят двести миллионов американцев и еще сто шестьдесят миллионов людей во всем мире.
Более того, если считать сельское хозяйство первой ступенью экономического разви-тия, а индустриализацию - второй, то внезапно окажется, что мы достигли следующей, третьей стадии. Около 1965 года в США возникла новая мощная тенденция, когда более 50% не занятой в сельском хозяйстве рабочей силы прекратило заниматься физическим трудом. В розничной торговле, администрации, образовании, сфере услуг и других отраслях предста-вители умственного труда превысили число работников физического. Впервые в человече-ской истории обществу удалось не только скинуть ярмо сельского хозяйства, но также за не-сколько десятилетий избавиться от ига физического труда. Родилась первая в мире структу-ра обслуживания [7].
С тех пор технически развитые государства одно за другим двинулись в этом направ-лении. Сегодня в Швеции, Британии, Бельгии, Канаде и Нидерландах, где в сельском хозяй-стве занято менее 15% рабочей силы, "белые воротнички" превосходят по численности "си-ние". Десять тысяч лет - сельское хозяйство. Одна-две тысячи - индустриализация. И вот прямо перед нами - постиндустриализм [8].
Жан Фурастье, проектировщик и социальный философ из Франции, заявил: "Нет ни-чего менее индустриального, чем цивилизация, рожденная промышленной революцией" [9]. Значение этого поразительного факта пытаются осмыслить до сих пор. Возможно, генераль-ный секретарь ООН У. Тант единственный, кто подвел итоги перехода к постиндустриаль-ному обществу. Он заявил: "Самое главное и важное в развитии экономики то, что в крат-чайшие сроки можно получить любые требуемые ресурсы в любом количестве... решения уже не ограничиваются ресурсами, а сами их создают. Это и есть основное революционное изменение - возможно, самое революционное, которое когда-либо знал человек" [10]. Это глобальное преобразование произошло во время восьмисотого срока жизни.
Отличительной чертой этого срока также является грандиозное расширение масштаба и размаха перемен. Естественно, эпохальные перевороты случались и раньше. Войны, чума, землетрясения, голод возмущали общественное спокойствие. Но эти потрясения и сдвиги не переходили границ одного или нескольких соседних государств. Сменились поколения, прошли века, и влияние этих событий распространилось за пределы государств.
Сегодня все границы сметены. Сеть общественных связей настолько плотна, что со-временные события мгновенно отражаются во всем мире. Война во Вьетнаме перекроила основные политические расстановки в Москве, Пекине, Вашингтоне, вызвала резкий протест в Стокгольме, взволновала финансовые круги Цюриха, заставила зашевелиться секретную дипломатию в Алжире.
На самом деле, не только современные события мгновенно находят отклик во всем мире, но можно сказать, что и прошлое воспринимается в новом ключе. Оно запутывает сле-ды, и мы попали, если можно так сказать, во "временной сдвиг".
Событие, затронувшее лишь горстку людей в прошлом, может иметь крупномас-штабные результаты сегодня. Пелопонесская война, к примеру, по сегодняшним меркам не более чем стычка. Пока Афины, Спарта и несколько соседних городов-государств сража-лись, остальное население земного шара и не подозревало об этой войне. Она не затронула ни индейцев, живущих в Мексике, ни древних японцев.
И все же Пелопонесская война во многом повлияла на дальнейший ход греческой ис-тории. Вследствие миграции, географического перераспределения генофонда, человеческих ценностей, идей, она оказала влияние на дальнейшее развитие событий в Риме, а посредст-вом Рима - и во всей Европе. Из-за этого европейцы мало отличаются друг от друга.
В свою очередь, благодаря тесным связям, европейцы повлияли на Мексику и Япо-нию. И какой бы след Пелопонесская война не оставила на генетической структуре, идеях и ценностях современной Европы, теперь он распространен по всему миру. Таким образом, современные индейцы и японцы ощущают далекое влияние этой войны, чего нельзя сказать об их предках. События прошлого, как бы перескочив через поколения и столетия, пресле-дуют нас до сих пор и вносят свои изменения в нашу жизнь.
Если мы, помимо Пелопонесской войны, рассуждаем о строительстве Великой Ки-тайской стены, Черной чуме, битве банту с Хамидами, то принимаем во внимание общий смысл принципа временного сдвига. Любые события прошлого накладывают отпечаток на современных людей. Но это не всегда было так. Короче говоря, нас преследует вся история человечества. Парадокс заключается в том, что именно это подчеркивает наш разрыв с про-шлым. К восьмисотому жизненному сроку перемены достигли небывалой силы и сферы влияния.
Последнее качественное отличие между прошлым и настоящим обнаружить легче всего. Мы непросто расширили сферу деятельности и масштабы перемен, но радикально из-менили их темпы. В свое время мы выпустили на свободу абсолютно новую социальную си-лу - неуклонно растущий поток перемен. Его влияние на темпы нашей повседневной жиз-ни, чувство времени и способы восприятия окружающего мира имело революционное зна-чение. Мы воспринимаем мир иначе, чем люди прошлого. Именно это является отличитель-ной чертой действительно современного человека. Ускорение скрывает непостоянство быст-ротечность. Быстротечность проникает и пропитывает наше подсознание, радикальным об-разом меняя наши отношения с другими людьми, предметами, с целым миром идей, искус-ства и ценностей.
Чтобы понять, что нас ждет в эпоху постиндустриального общества, мы должны про-анализировать процессы ускорения и вникнуть в теорию быстротечности. Если ускорение есть новая социальная сила, то быстротечность - ее психологическая копия. Ее роль в по-ведении человека - это необходимый компонент современной психологии и теорий лично-сти. Без теории быстротечности психологи не смогут точно передать суть различных фено-менов нашей жизни.
Изменив отношение к окружающим ресурсам, максимально расширив масштабы пе-ремен и, что заслуживает наиболее критического подхода, увеличивая их темпы, мы безвоз-вратно порываем с прошлым. Мы уходим от привычных способов думать, чувствовать, при-спосабливаться. Получив установку на построение нового общества, мы стремительно дви-гаемся к намеченной цели. Это - самая трудная задача восьмисотого срока жизни, которая вызывает сомнения в адаптационных способностях человека. Как он интегрируется в новое общество? Сможет ли приспособиться к его императивам? А если нет, то будет ли в состоя-нии изменить их?
Прежде чем попытаться ответить на эти вопросы, мы должны сфокусировать внима-ние на двойной силе ускорения и быстротечности. Они перековывают нашу жизнь и психику на новый лад и ставят нас перед лицом опасности столкновения с будущим.
Глава 20
Стратегия социального футуризма
Можно ли жить в неконтролируемом обществе? Этот вопрос поставлен перед нами понятием шока будущего. Это та самая ситуация, в которой мы оказались. Если бы дело было только в технологиях, наша проблема и так была бы достаточно серьезной. Однако весь ужас заключается в том, что многие другие социальные проблемы также начали развиваться сами по себе, совершая дикие скачки и сопротивляясь нашим самым качественным усилиям противостоять им.
Урбанизация, этнические конфликты, миграция населения, преступность - вспоминается тысяча примеров из областей, где наши усилия направлять изменения кажутся все более бесполезными. Некоторые из этих проблем сильно связаны с прогрессом технологии. Другие независимы от него. Неровные, стремительно растущие уровни изменений, метания от одного направления к другому заставляют нас задаваться вопросом, не стали ли технообщества, даже такие относительно небольшие, как Швеция или Бельгия, слишком сложными и быстротечными для управления?
Как можем мы предотвратить массовый футурошок, избирательно регулируя темпы изменений, повышая или понижая уровни моделирования, когда правительства, даже те, которые имеют самые лучшие побуждения, оказываются неспособными даже направить изменения в нужную сторону?
Временные горизонты
В мире ускоряющихся изменений следующий год более близок к нам, чем был следующий месяц в более неторопливую эпоху. Этот радикально измененный факт жизни должны признать те, кто принимает решения в правительстве, промышленности и других сферах. Их временные горизонты должны быть расширены. Планировать на отдаленное будущее - не значит быть привязанным к догматическим программам. Планы могут быть экспериментальными, подвижными, постоянно пересматриваемыми. Однако гибкость не означает недальновидность. Чтобы выйти за пределы технократии, наши социальные и временные горизонты должны простираться на десятилетия и даже поколения в будущее.
Каждое общество сталкивается не только с последовательностью вероятных будущих, но и с рядом возможных будущих, а также с противоречием между предпочтительными будущими. Управление изменениями является усилием по превращению определенных возможностей в вероятности в погоне за предпочтениями, по которым имеется согласие. Определение вероятного требует научного футуризма. Очерчивание возможного требует искусства футуризма. Выделение предпочтительного требует политики футуризма.
Однако всемирное футурологическое движение сегодня еще не делает четких различий между этими функциями. Оно делает основной акцент на оценке вероятности. Так, во многих из перечисленных центров экономисты, социологи, математики, биологи, физики, операционные исследователи и другие специалисты изобретают и применяют методы прогнозирования будущих вероятностей. Когда сельское хозяйство сможет прокормить половину населения мира? Каковы шансы, что в следующие пятнадцать лет электромобили заменят двигатели внутреннего сгорания? Насколько вероятна разрядка советско-китайской напряженности к 1980 году? Каковы наиболее вероятные изменения в сфере отдыха, городского управления, расовых отношений?
Делая упор на взаимосвязанность отдельных событий и тенденций, ученые-футурологи также уделяют все больше внимания социальным последствиям применения технологий. Институт Будущего, помимо всего прочего, изучает вероятные социальные последствия передовой коммуникационной технологии. Гарвардская группа интересуется социальными проблемами, которые могут возникнуть в связи с открытиями в области медицины. Бразильские футурологи изучают возможные исходы разнообразных политик экономического развития.
Мы вынуждены изучать вероятное будущее. Человек не может жить одним днем, не делая тысяч предположений о вероятном будущем. Пассажир поезда, который говорит, что будет дома в шесть часов, базирует свое заявление на представлении о том, что поезд, вероятно, придет вовремя. Когда мама посылает Джонни в школу, она абсолютно уверена в том, что школа будет на месте, когда он туда придет. Так же как кормчий не может вести корабль, не прокладывая предварительно курс, мы не можем управлять нашими жизнями, не делая таких предположений сознательно или еще как-то. Общество также создает структуру исходных представлений о завтрашнем дне. Те, кто принимает решения в правительстве, в промышленности, политике и других областях жизни, не могут работать без этого. В периоды бурных изменений, однако, эти социально сформированные представления о будущем становятся значительно менее четкими. Разрушение контроля в сегодняшнем обществе непосредственно связано с нашими неадекватными представлениями о вероятном будущем.
Конечно, никто не может "знать" будущее в каком-то абсолютном смысле. Мы можем только систематизировать и углублять наши предположения и пытаться приписать им вероятность. Но даже это трудно. Попытки предсказать будущее неизбежно изменяют его. В то же время, стоит предсказанию распространиться, как сам акт распространения, " в противоположность изучению, также порождает изменения. Прогнозы имеют тенденцию оказываться самоисполняющимися или самоопровергающимися. По мере того как временные горизонты расширяются в более отдаленное будущее, нам приходится полагаться на информированное предчувствие и догадку. Более того, определенные уникальные события - например, наемные убийства - непредсказуемы в настоящем (хотя можно предсказать серии таких событий).
Сегодня, как никогда раньше, мы нуждаемся в большом количестве видений, мечтаний и пророчеств - представлений о потенциальном завтрашнем дне. Прежде чем мы сможем рационально решить, какие из альтернативных путей выбрать, каким культурным стилям следовать, мы должны в первую очередь определить, какие из них возможны. Предположение, умозрительность, таким образом, становятся такой же холодной практической необходимостью, как "приземленный реализм" в более ранние времена.
Вот почему некоторые из крупнейших в мире и на деле консервативных корпораций, когда-то бывших действующим воплощением презентизма, сегодня нанимают в качестве консультантов интуитивных футурологов, писателей-фантастов и визионеров. Гигантская европейская химическая компания нанимает футуролога, который сочетает научную подкованность с образованием теолога. Американская Коммуникационная Империя приглашает социального критика, ориентированного на будущее. Производитель стекла ищет писателя-фантаста, чтобы вообразить возможные формы корпорации будущего. Компании обращаются к этим "свободным птицам" не за научными прогнозами вероятностей, а ддя расширяющего сознание умозрительного рассуждения о возможностях. Корпорации не должны оставаться единственными организациями, имеющими доступ к таким услугам. Местные администрации, школы, добровольные ассоциации и другие организации также нуждаются в исследовании своего потенциального будущего при помощи воображения.
Одним из способов помочь им сделать это было бы учреждение в каждом сообществе "центров воображения", предназначенных для технически поддерживаемого мозгового штурма. Это были бы места, где люди, избранные за творческое воображение, а не благодаря технической специальности, собирались бы вместе, чтобы изучать кризисы настоящего, прогнозировать кризисы будущего и свободно рассуждать о возможных будущих. Каково, например, возможное будущее городского транспорта? Уличное движение является проблемой, связанной с пространством; как может справляться город завтрашнего дня с движением людей и объектов в пространстве? Чтобы обсудить этот вопрос, центр может пригласить артистов, танцоров, дизайнеров мебели, садовников и разных других людей, которые тем или иным образом манипулируют пространством при помощи воображения. Такие люди, собранные при соблюдении верных условий, неизбежно пришли бы к идеям, о которых технократические проектировщики города, инженеры скоростных трасс и транзитные власти даже никогда и не мечтали. Музыканты, люди, живущие вблизи от аэропорта, молотобойщики и машинисты метро также вполне могут придумать новые формы организации, маскировки или подавления шума. Можно предложить группам молодых людей порыться в своем сознании в поисках прежде неисследованных подходов к городской санитарии, перенаселенности, этническим конфликтам, заботе о пожилых и тысяче других нынешних и будущих проблем.
Конечно, при любой такой попытке подавляющее большинство выдвигаемых идей будет абсурдно, смешно или технически невозможно. Однако сущностью творчества является готовность оказаться в дураках, поиграть с абсурдом, уже потом подвергая поток идей резкому критическому суждению. Приложение воображения к будущему создает окружающую среду, где можно безопасно ошибаться, в которой новое сопоставление идей может выражаться свободно, прежде чем будет критически отодвинуто. Нам нужны заповедники социального воображения.
При том, что в обсуждении возможного будущего должны участвовать все типы творческих людей, они должны иметь немедленный доступ - при посредстве персональных или общественных коммуникаций - к техническим специалистам, от инженеров-акустиков до зоологов, которые могут указать на техническую невозможность предложения (учитывая, что эта невозможность часто является временной).
Однако научная экспертиза также может играть дегенеративную, а не только допинговую роль в процессе воображения. Искусные специалисты могут сконструировать модели, чтобы помочь воображающим изучить все возможные видоизменения данного набора взаимоотношений. Такие модели являются отображением реальных жизненных условий. Говоря словами Кристофа Бертрама из Института Стратегических Исследований в Лондоне, их целью является "не столько предсказание будущего, сколько демонстрация открывающихся возможностей выбора" [15].
Соответствующая модель, например, может помочь группе воображающих воочию увидеть, как повлияет на город недостаточность расходов на образование - как это воздействует, скажем, на систему транспорта, театры, структуру занятости и здоровье сообщества. И наоборот, оно может показать, как изменение всех других факторов способно повлиять на образование. Стремительный поток диких, нетрадиционных или просто ярких идей, вырабатываемых в этих заповедниках социального воображения, должен после того, как они все выражены, быть подвергнут безжалостному отсеву. Только крошечная их часть переживет процесс отсеивания. Однако эти немногие могут быть исключительно важными для привлечения внимания к новым возможностям, которые могут иначе ускользнуть.
По мере того, как мы переходим от бедности к богатству, политика превращается из того, что математики называют игрой с нулевым исходом, в игру с некоторым действительным результатом. В первой, если один игрок выигрывает, другой непременно должен проиграть, во второй выиграть могут все игроки. Нахождение ненулевых решений наших социальных проблем требует всего воображения, которым мы можем распоряжаться. Система генерирования воображаемых политических идей может помочь нам получить максимальное преимущество в будущих ненулевых возможностях. Хотя центры воображения сосредоточены на частных картинах завтрашнего дня, определяя возможное будущее для отдельной отрасли промышленности, организации, города или его подсистем, мы, однако, нуждаемся во всеобъемлющих визионерских идеях относительно общества в целом. Важно увеличение числа наших представлений о возможном будущем. Но эти представления должны быть организованы, кристаллизованы в структурированную форму. В прошлом это делала для нас утопическая литература. Она играла практическую, основополагающую роль в упорядочении человеческих мечтаний о будущем. Сегодня мы страдаем от недостатка утопических идей, вокруг которых можно организовать сопоставляемые картины предполагаемого будущего. Наиболее традиционные утопии рисовали простые и статичные общества - общества, которые не имели ничего общего с супериндустриализмом. "Уолден Два" Б. Ф. Скиннера, модель для некоторых существующих экспериментальных коммун, изображает доиндустриальный образ жизни небольшие, близкие к земле, основанные на фермерстве и ручном труде объединения. Даже блестящие антиутопии "Дивный Новый мир" и "1984" сегодня кажутся слишком простыми. Обе описывают общество, основанное на высокой технологии и низкой сложности: машины очень сложные, но социальные и культурные отношения фиксированы и умышленно упрощены.
Сегодня мы нуждаемся в мощных новых утопических и антиутопических понятиях, чтобы смотреть вперед в супериндустриализм, а не назад, в более простые общества. Однако, эти понятия больше не могут быть выработаны старым путем. Во-первых, ни одна книга сама по себе не может дать полноценную с точки зрения эмоций картину супериндустриального будущего. Каждая концепция должна быть воплощена во множестве форм - фильмах, пьесах, романах и произведениях искусства, а не в одном фантастическом произведении. Во-вторых, отдельному писателю может быть сейчас слишком трудно - неважно, насколько он талантлив - описать безусловно очень сложное будущее. Таким образом, мы нуждаемся в революции производства утопий - коллаборационном утопизме. Нам нужно построить "фабрики утопий".
Например, можно собрать небольшую группу лучших специалистов по общественным наукам - экономиста, социолога, антрополога и так далее - попросить их работать вместе, даже жить вместе достаточно долго, чтобы вывести набор четко определенных ценностей, на которых, по их убеждению, может быть основано истинное супериндустриальное утопическое общество.
Затем каждый член команды может попытаться описать в нефантастической форме какую-то сферу общества, построенного на этих ценностях. На что будут похожи структура семьи, экономика, культура, законы, социальная практика, культура молодежи, искусство, чувство времени, его дифференциация, психологические проблемы. Путем совместной работы и сглаживания несоответствий там, где это возможно, может быть выработана всесторонняя и адекватная картина цельной временной формы супериндустриализма.
В этой точке, при выполнении детального анализа, проект перешел бы в стадию вымысла. Романисты, кинорежиссеры, писатели-фантасты и другие, работая в тесном сотрудничестве с психологами, могли бы создать творческие произведения о жизни отдельных героев в воображаемом обществе.
Тем временем другие группы могли бы работать над контрутопиями. И если утопия А могла делать упор на материалистические, ориентированные на успех ценности, утопия В могла бы основываться на чувственных, гедонистических ценностях, С - на главенстве эстетических ценностей, D - на индивидуализме, Е - на коллективизме и так далее. В конечном итоге, из сотрудничества между искусством, общественными науками и футурологией, рождались бы потоки книг, пьес, фильмов и телепрограмм, котррые таким образом давали бы огромному количеству людей представление об издержках и благах различных предполагаемых утопий. В конце концов, при недостатке социального воображения, нам даже больше не хватает желания людей подвергнуть утопические идеи систематической проверке.
Все больше молодых людей в своей неудовлетворенности индустриализмом ориентируются, экспериментируя со своими собственными жизнями, организуют утопические сообщества, испытывают новые социальные уклады от группового брака до ученических коммун. Сегодня, как и в прошлом, общество обрушивается всем своим весом на визионера, который пытается практиковать или же просто проповедовать. Чем подвергать утопистов остракизму, мы должны были бы использовать преимущество их готовности к проведению экспериментов, поощряя их деньгами и терпимостью, если не уважением. Большинство из сегодняшних "умышленных сообществ" или утопических колоний, однако, отдают мощное предпочтение прошлому. Это может соответствовать ценностям отдельных людей, составляющих их, но общество в целом куда больше выиграло бы от утопических экспериментов, основанных на супер-, а не преиндустриальных формах. Почему бы не организовать вместо общей фермы компанию по программному обеспечению компьютеров, программисты которой живут и работают в коммуне? Почему бы это не могла быть компания по образовательным технологиям, чьи члены складывают деньги в общий котел и объединяют свои семьи? Почему бы вместо выращивания редиса или ручного изготовления сандалий не организовать лабораторию океанографических исследований, построенную по утопическим моделям? Почему это не может быть групповая медицинская практика, которая использует достижения последних медицинских технологий, и участники которой получают скромную плату и вкладывают свои средства в медицинскую школу совершенно нового типа? Почему бы группам добровольцев не опробовать предположение о фабрике утопий?
Короче говоря, мы можем использовать утопизм как инструмент, а не как способ бегства, если мы основываем эксперименты на технологии завтрашнего дня, а не вчерашнего. А когда это сделано, почему бы не подвергнуть результаты самому жесткому научному анализу? Находки могут быть бесценными, независимо от того, избавят они нас от ошибок или приведут к более организованным формам образования, промышленности, семьи или политики.
Такие воображаемые исследования возможного будущего могли бы углубить и обогатить наши научные исследования вероятного будущего. Они заложили бы основу радикального дальнейшего расширения временных горизонтов общества. Они помогли бы нам применять социальное воображение к будущему самой футурологии. Фактически, на этом фоне мы могли бы сознательно начать увеличивать число чувствительных к будущему научных органов общества. Научные футурологические институты должны быть разбросаны как узлы в свободной сети во всей системе управления технообществ так, чтобы в каждом отделении, местном или национальном, часть сотрудников систематически посвящала себя сканированию вероятного долговременного будущего в своей области. Футурологи должны быть в каждой политической партии, каждом университете, корпорации, профессиональной ассоциации и студенческой организации.
Нам нужно обучать тысячи молодых людей перспективам и технике научной футурологии, приглашая их разделить удивительные приключения, связанные с исследованием вероятного будущего. Нам также нужны национальные организации, чтобы обеспечить техническую помощь местным сообществам в создании футурологических групп. Нам нужен такой же центр, возможно финансируемый совместно американскими и европейскими учредителями, чтобы помочь стимулировать футурологаческие центры в Азии, Африке и Латинской Америке.
Мы несемся вперед между поднимающимися уровнями неопределенности, порождаемыми ускорением перемен, и потребностью в разумной точности представлений о том, что в каждый момент является наиболее вероятным будущим. Таким образом, выработка достоверных представлений о наиболее вероятном будущем становится делом высочайшей национальной, фактически, международной важности. Даже учитывая то, что сама планета испещрена датчиками будущего, мы должны задуматься о создании большого международного института - банка данных мирового будущего. Такой институт, укомплектованный лучшими представителями всех разделов науки, ставил бы своей целью собирание и систематическое объединение прогнозов, вырабатываемых учеными и творческими людьми во всех интеллектуальных дисциплинах во всем мире.
Конечно, те, кто работали бы в таком институте, заныли бы, что они никогда не смогут создать единую статическую диаграмму будущего. Вместо этого продуктом их усилий была бы постоянно изменяющаяся география будущего. Постоянно пересоздаваемая картина, основанная на лучших прогнозах. Мужчины и женщины, занятые этой работой, знали бы, что ничто не является определенным. Они знали бы, что они должны работать с неадекватными данными. Они бы понимали неотъемлемые трудности исследования не нанесенных на карту территорий завтрашнего дня. Но человек уже знает о будущем больше, чем когда-либо пытался сформулировать или интегрировать любым систематическим или научным образом. Попытка свести эти знания воедино будет величайшим интеллектуальным достижением в истории - и одним из самых стоящих.
Только когда те, кто принимает решения, будут вооружены самыми лучшими предсказаниями о будущих событиях, когда путем последовательного приближения мы увеличим точность наших предсказаний, наши попытки исправлять изменениями станут значимыми, потому что разумно точные представления о будущем являются необходимым условием понимания возможных последствий наших действий. А без этого понимания управление изменениями невозможно.
Если гуманизация специалистов по планированию является первым пунктом стратегии социального футуризма, то, следовательно, вторым является дальнейшее расширение наших временных горизонтов. Чтобы уйти от технократии, нам нужно не только выйти за пределы экономического мещанства, но и открыть наше сознание более отдаленному будущему, как вероятному, так и возможному.
|
ДРУЗЬЯ |
обязательно посетите эти интернет-проекты
|
КОНТАКТЫ |
icq: 127014293
E-mail: palomar@mail.ru
|
СЧЕТЧИКИ |
© Palomar, 2006-2009