ГУМАНИТАРНЫЙ ЗАПАС
Философия • Культура • Политика • Религия • Искусство
|
АНОНСЫ |
Загурская Н.
Постмодерн-фундамента-лизм как постпостмодер-низм // ИNАЧЕ. 2001.
|
НАУЧНЫЕ ПУБЛИКАЦИИ |
Деконструируется здесь как раз образ Большого Другого, лежащий в основе любой традиционной культуры и причастный к формированию Великого Каталога. Но только деконструируется, а не уничтожается, поскольку, по мнению Р. Салецл, полное неверие в Большого Другого чревато регрессией к различным формам насилия. Это объясняется, виртуализацией жизни и, как следствие, произвольным выбором идентичности. Реакцией на такого рода ситуацию является синдром самокалечения [14, 18]. Проявляясь в виде специфических форм телесных трансформаций (пирсинга, татуинга или культуризма как форм боди-арта) он позволяет «современному субъекту преодолеть тупиковые пути развития так называемого постсовременного (post-modern) общества» [Там же, 147]. Эти практики, с одной стороны, архаичны только по форме, а, с другой стороны, не являются и прямым продолжением модерного подхода к субъекту как живому произведению искусства, достигшего апогея в дендизме, как убедительно показывает М. Фуко на примере жизнетворчества Ш. Бодлера [подробнее см. 15, 141–143]. Это примета уже упоминавшего воскрешения Большого Другого в каждом маленьком "я", вынужденном непрерывно устанавливать свое место в обществе. Создание уникального образа в таком случае сочетается с относительностью этой устойчивости: вряд ли может идти речь об устойчивости абсолютной, если белый представитель среднего класса делает себе татуировку. Таким образом он пытается преодолеть навязанную ему социальным положением усредненность, но при этом, конечно не вписывается в криминальную иерархию или, тем более, не становится индейцем. Его идентичность одновременно размывается и стабилизируется в своей размытости: как вполне удачные оцениваются только перманентные телесные трансформации, хотя любая временная татуировка у истинного ценителя вызовет только ухмылку. Временность, а также безболезненность нанесения выводят ее за пределы инициатического контекста. Важность этого аспекта подчеркивается и тем, что наиболее высоко оцениваются трансформации с максимально выраженной болевой компонентой, такие как скарификация (искусство нанесения шрамов) или брэндинг (клеймирование). Последнее вполне можно соотнести в процессом означивания. В данном случае субъект парадоксальным образом одновременно означивает свою групповую идентичность и свою уникальность, поскольку идентифицируется с некой оригинальной традицией.
Конечно, здесь не идет речь о случае, когда телесные трансформации помогают сохранять естественную идентичность, скажем, в иммигрантской среде. Такого рода трансформации служат для установления связи с универсальным Большим Другим, а не для формирования собственного. Тогда становится понятным, почему запреты, налагаемые некоторыми западными правительствами на особенно болезненные ритуалы, такие как клитородектомия, воспринимаются иммигрантами как угроза национальной идентичности [14, 148].
Запад декларирует, что готов вступить в коммуникацию с Иным, но при этом Иное должно научиться говорить на его языке. В то же время Восток не прочь приобщиться к достижениям западной цивилизации игнорируя при этом особенности западной культуры. Уже не вызывает удивления тот факт, что многие иммигранты принципиально не желают овладевать языком страны проживания и, более того, продолжают поддерживать свой традиционный стиль жизни, объединяя его с более высоким уровнем цивилизованности.
В целом можно сказать, что после постмодерна уже никто не хочет и, более того, не может быть нормальным. Критерии нормы очевидно расплываются, а в том случае, когда так или иначе сохраняются, сама норма воспринимается как некая патология в ситуации тотальной иннормальности. «Мое извращение в том, что я патологически нормальна. В конце концов, разве желание избежать в любви избитого не избито само по себе донельзя?» [3, 87] – размышляет героиня "Похитителей красоты" П. Брюкнера. И это при том, что будучи наполовину марокканкой в глазах окружающих обладает повышенной и затейливой, а не нормальной чувственностью.
Но ей не позволительно быть нормальной в силу врожденной этнической принадлежности. Она вынуждена играть в перверсию на Западе, а значит стать его жертвой. С. Жижек подчеркивает, что «истинным объектом тревоги является тот другой, который уже не хочет играть роль жертвы, и такого другого немедленно клеймят [именно так: означивают и осуждают одновременно – Н.З.] как «террориста», «фундаменталиста» и т.д.» [5, 182]. Это звучит как еще одно доказательство исчерпанности политкорректности: «либерально-универсалистское «право на различие» наталкивается на свое ограничение в тот самый момент, когда спотыкается об настоящее, фактическое различие» [Там же, 183]. Загвоздка в такого рода рассуждениях возникает тогда, когда мы вспоминаем, что Восток-Юг сам не прочь играть роль жертвы. Так, героиня П.Брюкнера сама приезжает в затерянную мызу с тайным желанием быть плененной и поделиться с похитителями своей жизненной энергией. Но они не спешат захватить героиню в плен, поскольку, как уже было упомянуто, она вовсе не страдает избытком такой энергии.
Когда С. Жижек предлагает обратить внимание на лакановскую интерпретацию десадовской фантазии, он подчеркивает, что зачастую ее сюжет состоит в мучении молодой, прекрасной и невинной женщины аристократами-декадентами. Однако та не умирает и, более того, сохраняет свою красоту для новых мучений [Там же, 181]. Она как будто желает снова и снова быть соблазненной и претерпевать все новые и новые мучения. При этом «нет ничего более унизительного, чем принуждать женщину, против ее воли, подчиняться ее желанию» [Там же, 72]. В нашем случае Запад-Север, персонифицированный в собирательном образе аристократов-декадентов, действует аналогичным образом. Тогда Востоку-Югу остается пожелать большей степени осознания собственных желаний, если он не намерен долее играть роль жертвы.
В этом случае Революция, хотя бы даже и трансгрессивная, вряд ли способна решить эту проблему, как и любые другие проявления экстремизма, поскольку постмодерн выглядит слишком опасным оружием. С. Корнев предлагает метафору меча для харакири, которое должен совершить Запад. «С детства мы знаем – кто к нам с мечом придет, от меча и погибнет. Сегодня эта древняя истина получила свое продолжение. Оказалось, что меч, который приносит смерть старому погибающему телу – тот же самый меч, что дарует жизнь новому», поэтому «харакири Запада должно превратиться в кесарево сечение» [8], после которого на свет появится специфическая восточная форма постмодерна. Здесь автор имеет в виду прежде всего рождение славянской постмодерн-фундаменталистской культуры, но предлагает под восточной культурой понимать любую незападную культуру (некий Север-Восток-Юг). Тогда постмодерн можно рассмотреть как универсальный способ деконструкции Запада, в ходе осуществления которой возможна экспликация собственно восточной специфики в виде «постмодернистского перфоманса».
Стоит обратить внимание на уже практикующиеся формы такого рода перфомансов: рок-концерты, рэйвы и, конечно, собственно художественные перфомансы, которые можно рассмотреть как проявления экстатической событийной соборности, поскольку в данном случае «коллективность» не сопряжена с отречением от себя, отказом от собственной воли и подчинением воле другого» [8]. В качестве постпостмодерных практик можно было бы обозначить и экстремальные виды спорта с их реальным риском повреждения телесности. В паре со все еще популярным погружением в компьютерную симулятивную реальность это иллюстрирует характерное разделение реальностей.
Итак, мы видим, что постмодерн-фундаментализм вполне может быть определен как вариация на тему постпостмодерна, но не совпадает с ним полностью. Вне зоны совпадения оказываются слишком явно выраженный постмодерн-фундаменталистский экстремизм и постпостмодерная интимность. Однако оба термина вполне адекватно отображают сложившуюся ситуацию, пусть и речь идет о несколько различных аспектах этой ситуации. Можно сказать, что постмодерн-фундаментализм в большей степени терроризм, тогда как постпостмодерн не чужд некоторой политкорректности. Но их сходства свидетельствуют о принципиальном тождестве этих позиций и возможности избежать обеих крайностей.
ЛИТЕРАТУРА
1. Бодрийяр Ж. Патафизика 2000 года // ИNАЧЕ. 2001. № 4.
2. Бредихина М. Репрезентационные практики в «женском» искусстве Москвы // Женщина и визуальные знаки. М., 2000.
3. Брюкнер П. Похитители красоты. М., 1999.
4. Делез Ж. Платон и симулякр // Новое литературное обозрение. 1993. № 5.
5. Жижек С. Метастази насолоди. К., 2000.
6. Кибервойна, бог и телевидение. Интервью с Полем Вирильо // Комментарии. 1995. № 6.
7. Корнев С. Имидж в эпоху спектакля // ИNАЧЕ. 2001. № 4.
8. Корнев С. Трансгрессивная революция. Посвящение в постмодерн-фундаментализм // ИNАЧЕ. 2000. №3.
9. Корнев С. Трансгрессоры против симулякров // ИNАЧЕ. 2001. № 4.
10. Курицын В. Русский литературный постмодернизм. М., 2000.
11. Маньковская Н. От модернизма к постпостмодернизму via постмодернизм // Коллаж-2: социально-философский и философско-антропологический альманах. М., 1999.
12. Маньковская Н. Эстетика постмодернизма. СПб., 2000.
13. Руденко Д. И. Книга, которая (не) получилась // Философия языка: в границах и вне границ. Х., 1999. Т. 3–4.
14. Салецл Р. (Из)вращения любви и ненависти. М., 1999.
15. Фуко М. Что такое Просвещение? // Ступени. 2000. № 1 (11).
16. Шиллер Г. Манипуляторы сознанием. М., 1980.
|
ДРУЗЬЯ |
обязательно посетите эти интернет-проекты
|
КОНТАКТЫ |
icq: 127014293
E-mail: palomar@mail.ru
|
СЧЕТЧИКИ |
© Palomar, 2006-2009